Персональный сайт
                    С.В. Кульневича
 

 
E- mail:
Kul-sergejwri@yandex.ru
Гостевая книга


РИНГ

: : :

 

ПАМЯТИ БЫВШЕГО ДРУГА
           (На сорок дней В.И. Лещинского)

 

: : :

                  

 

Уже без малого шесть лет пишу, думаю и говорю о Володе в прошедшем времени. Для меня он перестал существовать во всех ипостасях (друга, соавтора и т.д.) в декабре 1999 г. Что не смягчает горечь окончательной утраты, и уж никак не примиряет с ней. Был шанс перевести прошедшее в настоящее. Был – и у меня, и у него. Был, и весь вышел вместе с духом Володи, облетающим сейчас наш общий дом. В последний раз, перед вечной дорогой.
Он появился на кафедре педагогики тогда еще Воронежского пединститута где-то в середине 80-х, примерно через год после моей защиты кандидатской. Среднего роста, овальный, с как бы наклоненной вниз и одновременно набок головой, со скользящим, но стремительно схватывающим, фотографирующим взглядом черных семитских глаз. Такая позиция головы создавала иллюзию, что ее обладатель все время собирается, но никак не соберется боднуть собеседника. Но это была только иллюзия: Володя бодаться не любил, был человеком более чем покладистым, а взгляд «из-под моста», еще и совмещаемый с обязательным оскаливанием верхнего ряда зубов, объяснялся прогрессирующей близорукостью. Да и свирепость оскала была кажущейся, поскольку снималась одновременным растягиванием уголков рта в совершенно обескураживающую улыбку узнавания.

Обилие обманок во внешнем облике – зачастую неосознаваемая носителем, но весьма типичная маскировка для представителя еврейской интеллигенции советского периода. Особенно – для еврея в образовании, априори определяемого врагом народа и автоматически классифицируемого как «шибко ушлый», да еще из разряда «сильно умных». При всем том, Володя своего происхождения не стыдился, принадлежности к гонимой нации не скрывал и дураком себя никогда не позиционировал. Наоборот, при обмене советских паспортов 1977 г. он фактически вырвал свое право поставить «еврей» в графе «национальность». Чем и поверг в трепет не только сотрудников воронежского МВД, едва переживших самую высокую волну иммиграции в Израиль, но и своих однопартийцев.

Да, Володя Лещинский был членом КПСС. Едва не изгнанный с филологического факультета ВГУ за участие в студенческом самиздате и удержавшийся там только благодаря отцовской протекции, диссидент Володя, если я не ошибаюсь, вступил в партию еще в университете. Стукачом он не стал, поскольку, повторюсь, ума ему было не занимать. А по этой причине предпочел покровительству сопутствующих партийному членству органов умение обтекать острые углы, набирая все больше бонусов в бесконечно изматывающей игре с властью.
Хотелось ли ему быть у руля? И да, и нет. Да – только в ситуации соперничества амбиций. Не думаю, что он искренне считал меня равным себе – своему интеллекту, эрудиции, педагогическому таланту, талантам литератора, ученого и т.п.

Когда меня фактически вынудили заведовать кафедрой, Володя еще только вынашивал свою кандидатскую диссертацию. По большому счету, она ему была не нужна. Ко времени его защиты (1990 г.) мы сошлись достаточно близко, что в переводе на язык советской интеллигенции следует понимать как дружбу. Во время наших диалогов, сначала «на лестнице» главного корпуса, а потом уже и в моей каморке зав. кафедрой, назначенной в качестве компенсации за выселение из этого парадного корпуса, он яростно высасывал одну «беломорину» за другой. Я пытался не отставать от него со своей «Примой», но у меня это не получалось.

Удивительно, он не спорил, но и как бы не соглашался со мной при обсуждении практически любой темы. И вместе с тем, мы приходили к ее общему пониманию, хотя Володя всегда оставлял за собой право на некое особое понимание. Благодаря его связям, мы выпустили в московских издательствах две книги, но соавтором ни одной из них я себя не считаю. Если в первой я и написал весьма скромный кусок, и даже часть его попала в отредактированную им книгу1 , то ко второй2 я вообще никакого отношения не имел. Но он считал, что раз мы делаем общее дело, то и на обложке должно быть два имени.

Я понимал общее дело не только как продвижение технологий, но и как их серьезное, на методологическом уровне, обоснование. А здесь уже начинались нестыковки, поскольку со многими его приемами и подходами на уровне заглядываний ученику в глаза и приобнимания его за плечи разрабатываемая мною педагогическая синергетика ничего общего не имела. Я не верил в длительный эффект отстаиваемой Володей педагогики, а он не хотел увидеть в синергетике возможность совсем иного, более культурного основания для подготовки учителя интеллектуального типа.
Тем не менее, он поддерживал меня повсеместно, хотя, как мне видится это теперь, делал это по той же причине, по которой и поставил мое имя на своей книге. Я был начальником, не смотря на то, что как начальник, тем более, по отношению к нему, никогда себя не проявлял. Я хотел видеть его членом своей команды, единомышленником и другом. И он соответствовал моим желаниям, чего для моего понимания статуса этих понятий было недостаточно. При всем том, мы считались друзьями, и даже все совсем уж личное доверяли друг другу.

Больше всего меня привлекала в нем искренняя, совершенно бескорыстная любовь к детям. Под Новый Год он наряжался Дедом Морозом и ходил по всем квартирам своего огромного 12-этажного дома, вручая подарки всем детям. Воронежские родители относились к этому более чем подозрительно, сначала не пускали на порог: мы Мороза не заказывали. Потом пытались поить бесплатного Деда, и отказаться уже было немыслимо.

Причиной нашего разлада стала публикация пособия3 , вышедшего вскоре после моего отъезда из Воронежа. Владимир Исаевич был его научным редактором, а заодно – и зав. кафедрой. Судя по дарственной надписи на титуле4 , а также по письмам, которыми он пытался наладить отношения, Володя так и не понял, что произошло. С моей точки зрения, он просто предал все, что мы сделали с ним за 12 лет. В этой книге не было ни слова о том, что мы, фактически вдвоем, разработали совершенно новое направление. Он – прикладную часть, я – теоретическую.

Кого же мне жаль в ситуации со смертью Володи? Его? Себя? Тех, с кем мог остаться, но не остался? Мне жалко всех, кто мог, но не стал; умел, но отказался; пытался, но испугался, и так – до бесконечности можно набрасывать словесный портрет нашей научно-педагогической интеллигенции. Я не испытываю по отношению к убывающим из этого удручающего своей однородностью массива какого-либо слезливого чувства. Никогда я с этой массой не отождествлялся или, как говаривала еще одна персона и тоже, бывший соавтор – Императрикс – «не самоидентифицировался». Не состоял, не участвовал, хотя постоянно вовлекался и привлекался. Но мне жаль их. Всех, кого было, за что уважать в начале, дружбой с которыми можно было гордиться, на кого хотелось походить, но только – в начале.

Но вот: был хороший, умный, добрый и по-своему смелый мужик. Человек, ушедший в школу не по распределению, а по зову сердца и поэтому ставший Учителем. Учитель, о котором, и через 20 лет после выпуска, его ученики говорили с неподдельным обожанием. Педагог, на лекциях которого студенты визжали от восторга. Писатель, драматург, поэт, известный далеко за пределами «кухонных посиделок» – подборки стихов в «Знамени», радиоспектакли на всю страну, постановки в театрах. Эрудированный, глубокий и толковый ученый…

И это – все о нем. О Володе в начале, образца 80-х, первой половины 90-х. И обо всех – в начале.

И что же сейчас, десять лет спустя, которые оказались последней декадой в его короткой жизни, что осталось из всего этого списка для подведения последнего итога? Неужели из этого благородного багажа российского интеллигента вылез, подмял под себя все и воцарился тот самый нагловатый секретарь школьного парткома, в качестве которого выступал В.И. Лещинский до прихода на кафедру? Об этой навязанной роли сам он и рассказывал, посмеиваясь над собой с тонким юмором, за которым нет-нет, да и проскальзывало упоение этой как бы осмеиваемой властью?

Что его сломало – могу только предполагать. Скорее всего, и это, и все остальное: беспросветная нищета с постоянным комментарием жены перед детьми за обедом: папа не любит мясо, ешьте сами. Папа любит вымя, он на него только и зарабатывает. Это бесконечное вымя, в которое он сам превратил себя, бегая по ста работам и приработкам. Это и желание «быть не хуже», и недостаток энергии, и отсутствие поддержки и понимания со стороны той же семьи, и неумение биться с матерыми волками ученого совета.

Возможно, еще и то, что с моим отъездом исчезла и единственная опора в его единственно любимой профессиональной деятельности. Мы прикрывали друг друга, и кто кого больше можно судить только по тому, кто больше потерял от нашего разрыва. В общем, по свежему следу вот что я написал своему сыну в ответ на его сообщение о смерти Лещинского:

«Вот уж никак не думал, что мне придется поминать его, а не наоборот. Он ведь не пил и не курил последние пять лет. Правда, до этого курил совершенно жуткие сигареты «Прима», и даже папиросы «Беломор», только за год до нашего отъезда из Воронежа перешел на иномарки.

Я вот все думаю, мучаюсь, и о том, что не успел помириться с ним, хотя и в прошлый приезд, и в позапрошлый пытался дозвониться – да все не попадал на него. Впрочем, не сильно и старался, так, на всякий случай. А оказалось, больше случая и не предусмотрено. И о том думаю, на чем же он сорвал свое сердце?! Вряд ли на переживаниях о нашем разрыве. Скорее всего, он так и не понял, почему этот разрыв состоялся. Неужели на той мелкой, мышиной грызне, которая неизбежно сопровождает любого талантливого человека, и, тем более, руководителя?

Жалко мне его и – не понятно, как можно было такой талант, такую эрудицию и образованность скормить всей этой пакостной своре, разменять на якобы благополучное пребывание в роли «успешного» человека, на поддакивание тем, кого и в грош не ставил? Скорее всего, дал ему Бог способности, а силу развивать их, противостоять кодле надо было в себе воспитывать самому. Здесь уж Бог ни при чем. Наверное, маялся он этой никчемностью, и понимал, что уступает зря. Сердце и не выдержало, все-таки совесть – штука страшная. А может, все и не так было, но уж очень мне кажется, что именно – так.

В общем, помянули мы его в воскресенье, сказали все, что необходимо, а на похороны мне ездить совсем ни к чему. Все равно – приехал, не приехал, все будут перемалывать обо мне только гадости, так же, как и после твоей свадьбы. Приехал бы – скажут, совесть замучила, был виноват; не приехал – значит, стыдно людям показаться, опять виноват. Я считаю иначе, вины моей перед ним нет, а его предательство я давно простил. Бог всех рассудит и всем отмерит, и мне, и ему».


Прощай, прощай, Володя. Теперь уже – до встречи там же. И ты меня прости.


1Лещинский В.И., Горбачева С.С., Кульневич С.В. Всегда ли прав учитель? - М.: Педагогика, 1990.
2Лещинский В.И., Кульневич С.В. Учимся управлять собой и детьми: Педагогич. практикум. -М.: Просвещение: Владос, 1995.-240 с.
3Лещинский В.И., Лаврикова Т.В., Заварзина Л.Э. Образование: история и современность: Учебное пособие. – Воронеж, изд-во ВГПУ, 1999. – 278 с.
4«Дорогому Сергею Владимировичу, Сереже, от авторского коллектива, который считает его идейным вдохновителем этой книги, обильно цитирует и надеется, что большие расстояния не ослабят старую дружбу. 14.12.99 г.»

: : :

© С.В.Кульневич

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru
Hosted by uCoz